ВАВИЛОН: Тексты и авторы: Наталья КЛЮЧАРЁВА: "Белые пионеры" Наталья КЛЮЧАРЁВА БЕЛЫЕ ПИОНЕРЫ ISBN 5-94128-116-1 64. В тех облаках есть город ВЫШНИЙ ВОЛОЧЁК, Закрученный семью ветрами Невесомый волчок, Полный прозрачных башен, Винтовых лестниц, Тающих площадей, Колокольчиков, Колоколов, Колотушек. Чтобы взлететь, Надо сказать, Окая и округляя рот: "Володей мной, ВЫШНИЙ ВОЛОЧЁК, Небесная юла, Посёлок облачного типа, Куда не долетают птицы. Вели миру вертеться, Как волчок! Можно подпрыгнуть И долго-долго не падать. Но пролетев несколько станций, Теряешь высоту. Перья оплавились, Облепили тело, В глазах – Тугие хороводы молекул, Огненные обручи, Гонимые по неведомым дорожкам Туда не знаю куда, В голове – репейник И мокрая солома. На щербатой, лузгающей платформе "Снегири", где нет уже ни снега, ни красногрудых птиц, ты опускаешься, нелепо растопырив руки, щёлкая клювом. С навеса льётся золотая вода, Разбивается вдребезги об асфальт, Гудит электричка, И дитя погремушкой Пугает бесов, Гоняет грачей, Не долетевших До ВЫШНЕГО ВОЛОЧКА. Вели миру вертеться, Как волчок! ОТСТУПЛЕНИЕ Уходя перелесками, Болотами, Глухими таёжными тропами. Я ем кору и клюкву, Как Мересьев, Я забываю слова. Скоро я встану на четвереньки. Скоро у меня отрастут клыки. Моя гимнастёрка Истлеет и останется на крючьях кустов. Мои мускулы Станут стальными, А голос разучится лгать, Одичает, Охрипнет. Скоро я превращусь в хищного зверя. Но я никогда не нарушу присягу, Не выпущу из рук оружия, Не перестану помнить твоё лицо. В какой уронил колодец? Там она до сих пор и летит, В линялом платье, В пустом тумане, Держится за тарзанку, Привязанную К седьмому небу, Качается маятником: Оттуда – сюда, Туда – отсюда. А лица не видно, Как ни крути. Протрёшь глаза, А на пальцах кровь. Это ты поранил своё Сно-виденье, Летунье Переломал молочные руки, Молчание перемолол в муку. А она всё равно не обернулась. Истекла кровью Тебе на лицо, Иди, умойся, Нагнись в колодец, Поминай, как звали Твою разноцветную, Богоданную. Маятник Оттуда – сюда, Туда – отсюда. Мается память, Маячит имя. Брала их за подбородок, Полусонных, Целовала в глаза-лепестки, Называла странными именами. Вы, цветы, не цветы, – говорила, – Вы – провожатые, Вы – двери, Откройтесь мне, Я хочу обратно. Мы сами не знаем, чьи мы дети, Но там, куда вы ведёте, Нас давно ждут. Зачем мы выросли Посреди смерти, Пасынки планеты, Где всё распадается, Где время отбилось от рук. Цветы, вы не цветы, Вы – двери, Куда вы ведёте? И она вела нас за руку, А думала – мы ведём – Но Земля-мачеха Крепко держала нас И мы остались расти А она вывернулась наизнанку, И – нам показалось – Оторвалась от Земли. Дыши, дыши, Вспоминай, Как воздух – Лёгкие Шаги Тяжёлые шляпы, Вспоминай, Как звали: Клавдия? Нюхаем соль Неба это звёзды лучами щекотно чихаем соль перец эфир цветок нюхаем соль земли, землю, берём след и гоним, гоним зайца, волну, воспоминанья, серсо. Серсо Катится По волнам протоплазмы Память! Здесь ещё не было Слова. ЛЮТЕЦИЯ 1 это моя ночь лютеция дышит во сне моё имя растворено как специи в кипящем вине растворено окном в океан из ковчега мансарды где я безымянен и пьян пьян как бес безымянен как барды как клошар что горланит куплеты на улице ада о подвязках жюльетты и прочих исчадиях сада и садится тень моя как бескрылая птица на иглы собора одержимая бесом столицы и призраком вора что повешен у южных ворот и поёт галльский ветер гуляя в глазницах баллады тень мою потерял я на улице ада и пою что лютеция римский ребёнок порочный и нежный спит со мной без одежды за горсть оловянных стихов 2 распутная девочка в спутанных косах лютеция спит уронив папиросу в папирусы жёлтой и древней беспамятной ночи и ночь полыхает глазами кокоток и прочих порочных парижских божеств париж это жест уводящий орфея под землю по стеблю ночных эстакад лютеция фея аида лютеция ад 3 дьявольски серой собакой на сене град люцифера римский подкидыш в мартовских идах высохший ландыш выкидыш мира мираж витражей ветра жест жесть карнизов на улице ада перкуссия града и звездопада пароль совершенства свершилась симфония каменных жестов с вершины капеллы капель а капелла лютеция пела прозрачным эфебом с драконом на торсе танцуя на тросе под куполом неба сияла люси в небеси бесноватая нимфа гимнастка гимн ласкам и ласточкам лета по лимфе плескалась впадая в аид рефреном лютеция спит люцифер снова падает в ад лютеция спит листопад АФРИКА Африка будет Искупление Искушение Иссушение Африка будет Покушение Преступление Приключение Африка будет Отречение Озарение Озверение Африка будет АФ- – говорю я – АФфект АФелия, что я играю, Выбирает не рясу, А расу другую С розовым ликом ладоней, Бьющих – челом – в там-там. Там, там Я вывернусь наизнанку, Оборотень тебя, стану собой Тобой Разрешусь От метаморфоз метАФизик метАФор. – говорю я – АФфидерзейн, Ты, девушка, взявшая быка за рога, Чтоб не упасть в океан, И ты, мальчик, не взявший меня за руку, Чтоб я не упала С этого скользкого шара земли, Я не возьму вас с собой В путешествие на край ночи Посторонним вход воспрещён, Поэтому Африка будет Мой Монастырь Моностих Монолог. – Рика Шетом вернусь бумерангом бумажной стрелою В тебя поцелую погибну РИКА! Я переспрашиваю Что такое "горе"? Кому выпало твоё знамение? Кому Я-знамя выпало из Ты-рук? Куда мы выпали как молочные зубы снега? Смотрю и вижу одно: молчание, Миф, метель, тридесятое царство, надцатое мартобря. Кажется, меня звали "Ты" Кажется, меня звали сюда Кажется, мне показалось Орфей! Я хочу обратно: в желанья, в тебя, в себя, Забери меня из Нигде, Как из детского сада, как из химчистки, Орфей! Не солгали, Проклятые, наглые, сладкие, складываясь в незнакомый звук? И дальше – По слогам, Сложно, Осторожно, Пальцем по буквам, По очертаньям друг друга Проводим, осваиваем Новую планету, Иную артикуляцию, Гравитацию. Гравий перекатывается Под нами, перекатывается во рту новое имя – Это мы открываем друг друга, Как Магеллан, Открываем глаза, Чтоб впустить ещё глубже – Как раньше никто – Не солгать? Не солгать уже. Задержимся друг в друге Как можно дольше. Как можно dolce Целуй. Я хочу выучить твой язык. МИКРОКОСМОНАВТИКА Я хочу быть в тебе блуждающий нерв ловить губами как снег ускользающую красоту твой inner garden летучий голландец тебя твоих снов что тебе снится корабль аврора заря облако озеро башня а мне снится быть в тебе путь в тебе путешествие через край ночи где я перестаёт и уступает дорогу и тогда уже не я но вижу в тебе свет солнечное сплетение солнца пальцы лучи сплетаются и качают тебя колыбель для кошки какие сны что снится альвеолы виола виолетта то есть фиалка ультрафиолет ультра violence тоже в тебе сплетены смерть и солнце как у ацтеков кажется или майя не анатомия anima – женщина в тебе атомы Я в Ты я – твоё вторая Я не анатомия просто быть в тебе уйти в тебя и выйти только с animoй в открытое море в открытый космос МОНОЛОГИ НЕМОГО Небо Когда на землю на синий труп планеты слетятся стервятники, слетятся ангелы спецслужб с золотыми кудрями и в противоядерных шлемах, меня расстреляют в оливковой роще за косноязычные, языческие попытки мои полюбить детёнышей человека, злых мальчиков с лёгкой походкой и вирусом надменной глупости в крови. Меня, немого, мычащего слова любви, произносящего звуки космических азбук, неземные аббревиатуры животных инстинктов, расстреляют, как лучшего поэта земли в оливковой роще при фатальном стечении звёзд. Пули-вакханки разорвут на куски моё тело, как тело Орфея. Так в смерти своей я сравняюсь с ним, обретая дар речи. Одновременно человеческой, птичьей и ангельской. Я, дерево, научившееся издавать нечленораздельные звуки, умру с песней на устах. Дерево, смертельно влюблённое и ненавидящее птиц. Птиц, живущих в его опадающих космах. Птиц, поющих так, как ему не дано. Птиц, поющих в такт его иссушенному злобой древесному сердцу. Поющих легко, как легко нас, безгласных уродов, бросают красивые мальчики. Как легко переходят на левую сторону улицы, завидев меня на правой. Как легки голоса птиц и слова человеческой речи. Как тяжело звуки даются. Как я в кровь стирал неповоротливые губы, силясь произнести "люблю". Как тяжело закипала во мне бессловесная ненависть к людям и птицам, когда мальчик смеялся над моим окровавленным "лю": "Что это? Лютня, Лютеция, лютики, люди? За это меня и казнят. За то, что его бесстыдные лёгкие губы тоже покрылись кровавой пеной. За то, что и он разучился говорить, умирая в моих ветвях. Но красавчик Дионис – это не преступление, это лишь дань олимпийцам, моё золочёное кресло, благодарность за злое уродство моё, за мою немоту. Когда каратели спецслужб прилетят, как стервятники, на тело земли, я крикну им: "НЕ-БО", что значит "не боюсь". Дионис мой поступок из рода простейших. Не карателям, а себе объяснить некрасивую девочку Герду, Офелию подмосковных прудов, вцепившуюся в стебель кувшинки. Ведь когда я отламывал её серые пальцы от растительной пуповины цветка, когда яростно рвал из рук её стебель кувшинки, я уже задал себе этот вопрос, а она ещё смотрела на меня бесцветными глазами сквозь грязную воду. И я был бы тронут. Я бы вытащил её из пруда её смерти. Согрел бы и спрятал в своих колыбельных ветвях, мою Аннабель Ли, укачал, успокоил и сделал невестой своей, эту кроткую личинку человека. Но её подвели её пальцы, которые схватили стебель цветка и пытались бороться со. И я опять возненавидел женщин, людей и её. И лицо её стало похоже на лицо Лоры Палмер, такого же цвета. А я наступил ей на грудь и смотрел, чувствуя себя ещё более одиноким и отверженным, чем после смерти Диониса. О, ангелы спецслужб, красавицы-блондинки с автоматами наперевес, бегущие к месту моего захвата, я целую ваши карающие руки, но послушайте, что я сказал этой жалкой русалке, подходя к ней сзади, шлёпая по чёрной воде подмосковных прудов, я, урод и убийца, хрипло шептал ей: "НЕ-БО", что означало "не бойся". И она застыла на месте. И я видел её так чётко. Видел, как мышиные волосы прилипли к острым ключицам, а кожа покрылась отвратительными пупырышками страха, как пальцы сжались на горле кувшинки, а я заклинал её ужас: "НЕ-БО". И вам, жестокие ангелы в шлемах, вам, красавицы в униформе, я, Батист Гренуй, чудовище Франкенштейна, вам, блистательные мои убийцы, вам говорю я: "НЕ-БО". Это и есть моё последнее слово. Это и есть моя последняя песня: НЕБО. Война Моя смерть избегает. Зато сколько чужих падает без памяти в мои отчуждённые ветви. Сколько птиц и людей у меня на счёту. Я устал ждать и жаждать расплаты. У пруда моей смерти безлюдно, как. Эринии в полицейских фуражках, дивные девы жестокости и правосудия, миновали мои катакомбы. Бомбы и мины убили эриний. Подорвали их тонкие жизни сквозь бронежилеты. Собрали в букет и поставили в вазу на стол олимпийцам. Я остался в живых. Мычал, Минотавр, призывая Тесея-убийцу. Но Тесей так запутался в нитях к концу лабиринта, что связанной личинкой, порочной куколкой рухнул к моим ногам. Так посмеялась надо мной Ариадна, мстя за убийство жениха. Задушил той же нитью. Потом вытащил из паутины Тесея и долго качал на ветвях. Ходил с ним по каменным коридорам. Какая-то нежность случилась со. Когда наступила война, я решил, что пришёл мой черёд. Вспомнил юность и древность, когда короли-уроды были без рук, без ног и без глаз. Ещё хуже, чем. Их лечили магнитом и космосом. И они становились безумны. Их дряблую плоть покрывали горячими губами, поливали огненной кровью прекрасные юные воины. Смотрел телевизор и видел очищение мира от скверны и слабости. Упивался первобытной жестокостью этих солдат пустыни и новой эры. Но они не пришли. Не нашли своего короля в глубине христианской страны и погибли. И с ними ушла в песок новая эра, и хитрая скрытная смерть моя вероломной невестой отдалась не мне, но армии Армагеддона. А я, Агасфер, снова остался в живых. Снег, смех и смерть Она звонит по телефону и говорит, что выпал первый снег. Окно заросло кораллами грязи. Языком рисую просеку в коралловых лесах и вижу белое вещество, населяющее воздух. Кричу: "Смотрите, белый порошок! Ликуйте, личинки людей, это они добрались и до нас и рассыпают над городом белую смерть, это мышьяк и пыль эпидемий. Креститесь, крысы, ловите пастью ядовитую манну, это ваш день! Пока не начинаю задыхаться. Пока не вспоминаю о своей немоте. Пока не слышу кипящий на губах моих кровавый клёкот вместо гармонии человеческой речи. Во мне нет горечи. Я слишком презираю людей, чтобы быть понятным. Я падаю головогрудью на щит подоконника и страстно пожираю хлопья белого яда, рыча. Потом понимаю, что это обычный снег, обманка, очередная иллюзия смерти. А война проиграна очень. В ней только гласные. Я никогда не пытался её записать или запомнить. Она приходит каждый раз разная. В неё вселяются сны, утоляющие мою боль и жажду совершенства. Сны юности и жестокости. Похожие на чёрные подмосковные пруды. И я пою во сне. Проснувшись, я задаюсь вопросом: зачем она мне звонит? Трубка обречённо и женственно качается на шнуре. Давлю на рычаг: длинный сплошной гудок, сигнал остановки, нота освобождения, прямой, как стрела омелы, мост, по которому бежит мне навстречу прекрасная дикая смерть. Я думаю, кто мне звонит и. Не даёт мне покоя. Может быть, это вовсе не женщина, а мой ангел-хранитель, ненавидящий меня, как и все остальные, раз в сезон, для отчётности что ли, нарушает мой вакуум, сообщая, так официально и глумливо, о том, что происходит за моими заросшими окнами: снег, наводненье, война. А потом пишет доклад в небесную канцелярию: "Звонил. Впадаю в постыдную мистику. В минуты особенной старческой слабости я начинаю думать, что это "она" и что ей есть до меня какое-то дело, если звонит. И я, мягкий, как мидия, растекаюсь по пыльному полу с цветами в душе, студень-мечтатель, дохожу до полного сумасшествия, представляя, что та несовершеннолетняя утопленница, так покорно смотревшая на меня сквозь воду, не умерла. Что её сине-зелёное тело нырнул и достал какой-нибудь положительный юноша с мускулатурой и разрядом по плаванью. Что она долго болела, но всё-таки выросла. Не такой, как они: не счастливой. И единственной яркой минутой обязана мне и воде подмосковного пруда. И поэтому я неизменный герой её мыслей. И она мне звонит. И она собирается с духом, чтоб явиться ко мне во плоти, чтобы я воплотил то, чему помешал недалёкий красивый ныряльщик. Чтобы вновь испытать оргазм отлученья от жизни. И натешусь с ней всласть. И никто не посмеет вспугнуть мою радость. И она, моя радость, мне будет покорна и утешится в кроне. Но я видел. Другие мысли: придёт не за смертью, но смерть приведёт за собой, проводница, карающий ангел с зелёным лицом. Или, может, какой-нибудь родственник, как в древнегреческих мифах, какой-нибудь пылкий и мстительный брат, например. Не пускать в эту тему пленительных мальчиков, слишком жестоки. И ещё потому, что они мягкосердны. И смерть моя женского рода. И мне нужна амфора, чтобы влить в неё морфий моей души, которая, как лишняя морфема, пришита к корню тела. Я пою себе песни. Я стёр, износил панцирь ненависти и насилия, я голое старое тело. Мой демон распался на пригоршню мелких бесов. Я больше не могу убивать, я слишком слаб. Я зависим от её телефонных звонков. Она мне звонит и смеётся, смеётся, смеётся, сме. И сквозь неё утекает жизнь. Я могу собирать и разбирать себя, как башню из кубиков, но во всех зданиях "Я" быстрей меня поселяется эта трещина. Она разъедает любые стены, и всё рушится. В космос, в тартарары, в. Этой ночью я проснулась от крыльев. Это в трещину нехорошей смерти заглянула ночь. А в ней – орды ворон, нетопырей, упырей. Я – в прятки играть, в чехарду чердаков, в лабиринт винтовых коридоров, я – наутёк, я – врассыпную. Меряю зеркала, подражаю чужим отраженьям. Под ногами – АУ! А я не могу ответить. Слово имело силу только в Начале. И только у бога. А что делать мне? Ты сделал меня зрячей, а спросишь, как с ясновидящей. А у меня от этого дара – сработала сигнализация. Я вся – непрерывный сигнал тревоги: ALARM! – кто-то мне перевёл: "К оружию! Но привёл меня к этому. Ты дал мне зрение, стыд и бессильное слово. Я взяла пистолет двумя руками. И выстрелила в зеркало. Это была моя первая смерть. Из трещин подуло ночью. Скоро уйдут и. Только в другую сторону. Скоро им объяснят, что такое "убийца". А потом на станции Бирюлёво Товарное я прижалась к цистерне, ранила щёку мазутом, убила платье. Зачем я туда ходила? А ещё там была сбитая поездом полосатая кошка. На неё садились мухи. Хотя так хотелось пуститься во весь опор. Мне говорят: откуда у вас этот акцент? Нет, это Бирюлёво Товарное, пройденное на каблуках. Короче, это акцент как бы другой планеты. Говор существ, родственных и не всегда враждебных людям. Пока я шла через все эти пути и вагоны, я почему-то всю дорогу вспоминала, как в детстве слушала пластинки, где были записаны шизофреники. Я села на рельсы и разулась. Все каблуки были в трещинах. И отшвырнула туфли далеко-далеко от. Это было как наводнение. Я потерял дар речи. И украл голос у женщины в парке. Листья были ей уже по грудь, и я подумал: всё равно не выплывет. Это было днём, когда буксовали машины, и остановились трамваи. Мне сказалось тогда: "Не я выбрала эту боль. Это она выбрала. Взяла за руку и повела, куда не хочу. Это врождённая хромота, перелом души, который никак не срастётся. Глупо спрашивать у тебя: "зачем". Я говорю только "прости". И в этих провалах теряю. И себя" 5 Я – пьяная татарка из столовой: Мой мужчина знал только слово "Я". Он говорил сам с собой о. Даже спорил: "Я такой? Мне хотелось, чтобы хоть раз он сказал: "ТЫ – такая! А он не. Я стала спать со всеми его друзьями. Думала, может, они ему скажут что-нибудь про меня, и тогда он заметит. Я заболела дурной болезнью, сделала 3 аборта, у меня потрескались губы. Тогда он сказал: "Разве Я плох? Нет, Я – хорош! Я мою посуду в столовой. Я засыпаю в трамваях и уезжаю в парк. Я пью по ночам и смотрю в его окна. Я вижу с ним рядом другую. Она снимает чёрное платье. У неё на теле – знакомые трещинки. Она разбивается об. Она засыпает в слезах. Все друзья оказались собутыльниками: Зашьёшься – и никого. Все друзья оказались любовниками: Порвут чулки, а мне – зашивать. И опять никого рядом на утро. А ведь я почти мальчик! И мне так хотелось быть наравне, плечом к плечу. А они клали мне руку на голову и опускали. Было так непривычно видеть помаду на фильтре до этого я никогда не красилась и получить затрещину за то, что "плохо стараюсь". Хотя я старалась, просто замёрзли губы и очень хотелось спать. Но ведь я настоящий друг, а где ещё взять денег? А потом я исчезла. Моё рабочее имя – "Урсула". Для постоянных клиентов – "Трещина". Залезая в машину, надо запомнить номер и подобрать подол грязной сиреневой шубы. Я очень много курю. С тех пор, как я его разлюбила, я всё время боюсь, что он умрёт. А он, и правда, стал болеть, болеть. Но ведь я разлюбила лишь от того, что сама умерла. Je ne regrette rien. Старуха покупает буханку хлеба И слышит голоса. Они говорят ей: "Будет тебе, бабушка, и Юрьев день, и Вальпургиева ночь длинных ножей, а после наутро: ура, первомай, и мы все, оставшиеся в живых, встретимся у памятника Ленину и пожмём друг другу руки облегчённо. И колонны: первая, вторая, пятая – Отправятся в путь Туда, В наш Чевенгур, Бошетунмай, В город Солнца и Полумесяца, Где все мёртвые живы и плачут: И Розенкранц, и Гильденстерн, И доктор Геббельс, и Жюль Верн, И Роза Люксембург жива. Мы обнимем их и воскликнем В сердцах, Да, в сердцах Заиграют сирены и скрипки, Мы воскликнем: О, донна Роза Люксембург! О, донна Анна Рубинштейн! О, доктор Геббельс, доктор Гибель, По кладбищу гуляли мы, Ты веришь, доктор, мне повсюду Мерещатся холмы, холмы, Курганы, склепы, пирамиды. Скажи мне доктор, что со мной? А после я спрошу у Розы, Отчайной Розы Люксембург: "Что делать мёртвым? Есть многое на том и этом свете, Что если приснится – то недотыкомки отдыхают, А когда молчат пушки, Говорят ядерные бомбы. А холмы я тоже вижу повсюду, Но отсюда Мне просто видней: НА ХОЛМАХ РАСТЁТ ВЕРЕСК. ДВОЙНОЕ ДНО Первое дно Каждый день здесь – Это дно. И мы несём на плечах Тягучую реку, Тяжёлую И неведомо. По дну мы гуляем в парке, Не находя в этом Ни радости, Ни свободы, Ни даже простого воздуха. Обшариваем разноцветные листья Равнодушным взглядом Потаённых Глубоководных рыб. Мы больше не берём На прогулки трость, Которой так весело было Стучать по решётке лечебницы. Наши руки стали прозрачными И плоскими, Как плавники, И трости нам теперь Не удержать. Так мы и ходим по дну В немом ожиданье крючка, В чёрном котелке, но без трости, Лениво двигая плавниками, Растопырив жабры жабо. Премудрые пескари, Потаённые твари, Ошибки природы. Самое ценное В нашем положении – Это возможность Молчать. Второе дно Ночью мы погружаемся в сон, Более глубокий, Чем наша дневная река, Но невесомый. В этом двойном погружении Есть, разумеется, И двойное дно. Там мы и прячем Свои удочки, поплавки и лески. И сестра, похожая на треску, Обходя палаты, Поправляет съехавший нам на лоб Чёрный котелок, В котором мы спим, Готовые стать ухой. Ночная сестра Осматривает наши сны, Ощупывает виденья, Считает удары сердца, Шевеля своими губами Глупой трески. Как там, На двойном дне, Рыба становится рыболовом И, тихо шурша песком, Расставляет сеть. Я повторяю: Самое ценное В нашем положении – Это возможность Молчать. БЕЛЫЕ ПИОНЕРЫ И трубят в опустелых парках белые пионеры, трубят в потрескавшиеся горны неслышные позывные алебастра, пионерам на плечи ложатся листья, а потом снег, и они исчезают совсем, переходят границу, белые пионеры древние истуканы позывные потусторонних. – Смотри, – говорит Алиса, – это же царевич Алексей, его не убили, а приняли в пионеры, как завязали красный галстук на горле, так и кровь завязалась и больше не уходила из тела, но он всё равно не вырос, стоит пионером. И мы стали внимательно всматриваться в белые лица. И того царевича, что прирезал Годунов, и даже Бориса и Глеба, и мальчика, затравленного борзыми, и мальчика-у-Христа-на-ёлке, и даже недавних детей, расстрелянных в школе. Они все были здесь, среди чёрных деревьев, мёртвый пионерский отряд, дружина "Невинно убиенных", я никогда, никогда не пойму, мёртвые дети – это сомнения бога послал на задание, а потом передумал и отозвал обратноа он сомневаться не должен, ведь иначе я начну сомневаться в нём, и трос лопнет под ногами, и усомнившийся циркач полетит в тартарары, вместе с барышней, которую вытащил танцевать на канате. Я дёрнулся, уворачиваясь от бездны, от взгляда Горгоны, и увидел хмурую белую пионерку на облупившемся маленьком пьедестале. Она повернулась и потянулась ко. Алиса, сколько раз ты уже умерла? Она загибает пальцы, сбивается, бросает, пожимает плечами, спрыгивает на землю, идёт по дорожке, теряется в чёрных стволах, смотри, говорит Алиса, это же ты, вон там, в фонтане, взъерошенный и рот до ушей, смотри – дёргает меня за рукав. Я беру её на руки и бегу. Прижимаю к груди, как всадник в "Лесном царе" это страшная сказка, не буду её читать и бегу, белые пионеры бросаются мне под ноги, чёрные деревья стучат по плечам, и скалится из фонтана подтаявший снеговик. И выбежав из парка, я расцепляю сведённые руки, и на землю сыпятся гнилые листья, подмороженные палки и клочья сырой травы. И ещё что-то с металлическим звуком. Роюсь в мусоре и нахожу пионерский значок. Copyright © 2007 Публикация в Интернете © 2007 E-mail:.

Смотрите также: