Стихотворения и поэмы СОДЕРЖАНИЕ ЗОЛОТО В ЛАЗУРИ Закаты За Солнцем Гроза на закате Путь к невозможному Не тот Старец Образ Вечности Усмиренный Последнее свидание Таинство Вестник Священный рыцарь Душа мира ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ Менуэт Прощание Полунощницы Променад Ссора Сельская картина Незнакомый друг Из окна Свидание Время плетется лениво. Кошмар среди бела дня ОБРАЗЫ Не страшно Пригвожденный ужас Вечность Маг Я в свите временных потоков. Песнь кентавра Утро Пир Поставил вина изумрудного кубки. Старинный друг Уж этот сон мне снился Преданье Серенада Одиночество Утешение Тоска Осень Пролетела весна. Грезы Северный марш Кладбище БАГРЯНИЦА В ТЕРНИЯХ Разлука Могилу их украсили венками Св. Серафим Владимир Соловьев Ожидание Призыв Мания Забота Блоку Одиночество Осень Священные дни На закате Подражание Вл. Соловьеву Любовь Был тихий час. У ног шумел прибой. Ясновидение ПЕПЕЛ Вместо предисловия РОССИИ На вольном просторе На рельсах В вагоне Осинка На скате Пустыня Укройся в пустыне. Горе ДЕРЕВНЯ Свидание Ряд соломой крытых хижин. На откосе ПАУТИНА Калека Весенняя грусть Мать После венца ГОРОД Праздник Поджог Преследование В Летнем саду На площади БЕЗУМИЕ На буграх Полевое священнодействие Последний язычник Угроза Отпевание У гроба Вынос Туда Я в струе воздушного тока ПРОСВЕТЫ Город Тройка Странники В лодке Вечер Вечер. Тень Работа Прогулка Обручальное кольцо Память Приходи Свидание ГОРЕМЫКИ В полях В далях селенье. Время УРНА Поэт Ты одинок, И правишь бег. Встреча ЗИМА Весна Уж оттепельный меркнет день. Раздумье РАЗУВЕРЕНЬЯ "Да, не в суд или во осуждение. Ночь О ночь, молю. Кольцо Жалоба ДУМЫ Рок ПОСВЯЩЕНИЯ Льву Толстому Метнеру Письмо КОРОЛЕВНА И РЫЦАРИ. Сказки Шут Баллада "И опять, и опять, и опять. Старшему брату в Антропософии Война Поццо Пойдем и мы: медлительным покоем. Поццо Я слышал те медлительные зовы. Шутка Декабрь 1916 года Поццо Глухой зимы глухие ураганы. К России Антропософии Над ливнем лет. Воспоминание Сестре Антропософии Тело стихий Встречный взгляд. Танка Асе a-о Снеговая блистает роса. Чаша времен Антропософии Из родников проговорившей ночи. Христиану Моргенштерну От Ницше - Ты, от Соловьева - Я СТИХИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В ОСНОВНЫЕ СБОРНИКИ Гимн Солнцу Подражание Гейне Подражание Бодлеру В лодке Идеал На границе между Перимской и Феотирской церковью "Знание" Попрошайка Старинному врагу Гроза в горах Злая страсть Месть Любовь Вместо письма Опять он здесь, в рядах борцов Блоку В голубые, священные дни Теневой демон Пусть в верху холодно-резком Светлая смерть В альбом Ивановой Людские предрассудки Посвящение Пришла. И в нечаемый час Цветок струит росу Своему двойнику Леониду Ледяному Первое мая Июльский день: сверкает строго Асе Ни "да", ни "нет"!. Пробуждение Жди меня Марш Сестре Не лепет лоз, не плеск воды печальный. Мигнет медовой желтизною скатов Снег - в вычернь севшая, слезеющая мякоть Я - отстрадал; и - жив. Еще заморыш навий Демон Рождество Старый бард Тимпан Пещерный житель Пародия Трус городов Подъем День Лес Король Андрон Берлин Кольцо ПЕРЕРАБОТАННЫЕ СТИХИ Лира Шорохи Восток побледневший Россия Любовь "Да, может быть, сказала ты. Бугаеву Прошумит ветерок Церковь Кладбище Усадьба Поэт Аргонавты Тело Брюсов. Сюита Землетрясение Леопардовая лапа Сумасшедший Могилы их Владимиру Соловьеву Лето Петел В окне тюрьмы Разуверенье Солнечный дождь Помойная яма Японец возьми Вставай Город Выпали желтые пятна. Старое вино ЗОЛОТО В ЛАЗУРИ Закаты 1 Даль - без конца. Качается лениво, шумит овес. И сердце ждет опять нетерпеливо всё тех же грез. В печали бледной, виннозолотистой, закрывшись тучей и окаймив дугой ее огнистой, сребристо жгучей, садится солнце красно-золотое. И вновь летит вдоль желтых нив волнение святое, овсом шумит: "Душа, смирись: средь пира золотого скончался день. И на полях туманного былого ложится тень. Уставший мир в покое засыпает, и впереди весны давно никто не ожидает. И ты не жди. И ничего не будет. Исчезнет мир, и Бог его забудет. Чего ж ты ждешь? Качается лениво, шумит овес. Июль 1902 Серебряный Колодезь 2 Я шел домой согбенный и усталый, главу склонив. Я различал далекий, запоздалый родной призыв. Звучало мне: "Пройдет твоя кручина, умчится сном". Я вдаль смотрел - тянулась паутина на голубом из золотых и лучезарных ниток. Звучало мне: "И времена свиваются, как свиток. И всё - во сне. Для чистых слез, для радости духовной, для бытия, мой падший сын, мой сын единокровный, зову тебя. Из пыльных туч над далью нив вознесся златосветный янтарный луч. Июнь 1902 Серебряный Колодезь 3 Шатаясь, склоняется колос. Вдали замирающий голос в безвременье грустно зовет. Зовет он тревожно, невнятно туда, где воздушный чертог, а тучек скользящие пятна над нивой плывут на восток. Закат полосою багряной бледнеет в дали за горой. Шумит в лучезарности пьяной вкруг нас океан золотой. И мир, догорая, пирует, и мир славословит Отца, а ветер ласкает, целует. Целует меня без конца. Март 1902 Москва За Солнцем Пожаром закат златомирный пылает, лучистой воздушностью мир пронизав, над нивою мирной кресты зажигает и дальние абрисы глав. Порывом свободным воздушные ткани в пространствах лазурных влачася, шумят, обвив нас холодным атласом лобзаний, с востока на запад летят. Горячее солнце - кольцо золотое - твой контур, вонзившийся в тучу, погас. Горячее солнце - кольцо золотое - ушло в неизвестность от. Летим к горизонту: там занавес красный сквозит беззакатностью вечного дня. Там занавес красный весь соткан из грез и огня. Вижу - мгновенная молния блещет над далью пустынь. Море вечернего золота в небе опять разлилось. Плачу и жду несказанного, плачу в порывах безмирных. Образ колосса туманного блещет в зарницах сапфирных. Машет венцом он зубчатым. Ветер одежду лазурную рвет очертаньем крылатым. Июнь, 1903 Серебряный Колодезь Путь к невозможному Мы былое окинули взглядом, но его не вернуть. И мучительным ядом сожаленья отравлена грудь. Мы летим к невозможному. Наш серебряный путь зашумел временным водопадом. Ах, и зло, и добро утонуло в прохладе манящей! Серебро, серебро омывает струей нас звенящей. Это - к Вечности мы устремились желанной. Засиял после тьмы ярче свет первозданный. Это к Вечности мы полетели желанной. Брюсов I Сомненье, как луна, взошло опять, и помысл злой стоит, как тать,- осенней мглой. Над тополем, и в небе, и в воде горит кровавый рог. О, где Ты, где, великий Бог!. Откройся нам, священное дитя. О, долго ль ждать, шутить, грустя, и умирать? Над тополем погас кровавый рог. II Восседает меж белых камней на лугу с лучезарностью кроткой незнакомец с лазурью очей, с золотою бородкой. Мглой задернут восток - Дальний крик пролетающих галок. И плетет себе белый венок из душистых фиалок. На лице его тени легли. Он поет - его голос так звонок. Поклонился ему до земли. Стал он гладить меня, как ребенок. Горбуны из пещеры пришли, повинуясь закону Горбуны поднесли золотую корону. Мое сердце тебя не забудет. В твоем взоре, о царь, все что было, что есть и что. И береза, вершиной скользя в глубь тумана, ликует. Кто-то, Вечный, тебя зацелует! К людям шел разгонять сон их жалкий. И сказал, прижимая, как скипетр, фиалки: "Побеждаеши сим! Закружилась над ним, глухо каркая, черная птица. III Он - букет белых роз. Чаша он мировинного зелья. Он, как новый Христос, просиявший учитель веселья. И любя, и грустя, всех дарит лучезарностью кроткой. Вот стоит, как дитя, с золотисто-янтарной бородкой. Песнь о новой любви я расслышал так ясно во сне. Мы воздвигнем наш храм. Я грядущей весне свое жаркое сердце отдам. Приношу в этот час, как вечернюю жертву, себя. Я погибну за вас, беззаветно смеясь и любя. Ах, лазурью очей я омою вас. Белизною моей успокою ваш огненный грех". IV И он на троне золотом, весь просиявший, восседая, волшебно-пламенным вином нас всех безумно опьяняя, ускорил ужас роковой. И хаос встал, давно забытый. И голос бури мировой для всех раздался вдруг, сердитый. И на щеках заледенел вдруг поцелуй желанных губок. И с тяжким звоном полетел его вина червонный кубок. И тени грозные легли от стран далекого востока. Мы все увидели вдали седобородого пророка. Пророк с волненьем грозовым сказал: "Антихрист объявился". И хаос бредом роковым вкруг нас опять зашевелился. И с трона грустный царь сошел, в тот час повитый тучей злою. Корону сняв, во тьму пошел от нас с опущенной главою. V Ах, запахнувшись в цветные тоги, восторг пьянящий из кубка пили. Мы восхищались, и жизнь, как боги, познаньем новым озолотили. Венки засохли и тоги сняты, дрожащий светоч едва светится. Бежим куда-то, тоской объяты, и мрак окрестный бедой грозится. И кто-то плачет, охвачен дрожью, охвачен страхом слепым: "Ужели все оказалось безумством, ложью, что нас манило к высокой цели? И вот бежим мы, бежим, как тати, во тьме кромешной, куда - не знаем, тихонько ропщем, перечисляем недостающих отсталых братий. VI О, мой царь! Ты запуган и жалок. Ты, как встарь, притаился средь белых фиалок. На закате блеск вечной свечи, красный отсвет страданий - золотистой парчи пламезарные ткани. Ты взываешь, грустя, как болотная птица. О, дитя, вся в лохмотьях твоя багряница. Затуманены сном наплывающей ночи на лице снеговом голубые безумные очи. О, мой царь, о, бесцарственно-жалкий, ты, как встарь, на луту собираешь фиалки. Июнь 1903 Серебряный Колодезь Старец Исчезает долин беспокойная тень, и средь дымных вершин разгорается день. Бесконечно могуч дивный старец стоит на востоке средь туч и призывно кричит: "Друг, ко мне! Мы пойдем в бесконечную даль. Там развеется сном и болезнь, и печаль". Его риза в огне. И, как снег, седина. И над ним в вышине голубая весна. И слова его - гром, потрясающий мир неразгаданным сном. Он стоит, как кумир, как весенний пророк, осиянный мечтой И кадит на восток, на восток золотой. И все ярче рассвет золотого огня. И все ближе привет беззакатного дня. Сентябрь 1900 Образ Вечности Бетховену Образ возлюбленной - Вечности - встретил меня на горах. Гул, прозвучавший в веках. В жизни загубленной образ возлюбленной, образ возлюбленной - Вечности, с ясной улыбкой на милых устах. Там стоит, там манит рукой. И летит мир предо мной - вихрь крутит серых облак рой. Полосы солнечных струй златотканые в облачной стае горят. Чьи-то призывы желанные, чей-то задумчивый взгляд. Я стар - сребрится мой ус и темя, но радость снится. Река, что время: летит - кружится. Мой челн сквозь время, сквозь мир помчится. И умчусь сквозь века в лучесветную даль. И в очах старика не увидишь печаль. Жизни не жаль мне загубленной. Сердце полно несказанной беспечности - образ возлюбленной, образ возлюбленной - - Вечности!. Апрель 1903 Усмиренный Молчит усмиренный, стоящий над кручей отвесной, любовно охваченный старым пьянящим эфиром, в венке серебристом и в мантии бледнонебесной, простерший свои онемевшие руки над миром. Когда-то у ног его вечные бури хлестали. Но тихое время смирило вселенские бури. Крылатое время блаженно утонет в лазури. Задумчивый мир напоило немеркнущим светом великое солнце в печали янтарно-закатной. Мечтой лебединой, прощальным вечерним приветом сидит, умирая, с улыбкой своей невозвратной. Лицо приложив восковое к холодным ногам, обнимая руками колени. Во взоре потухшем волненье безумно-немое, какая-то грусть мировых, окрыленных молений. Сидит - улыбнулась бескровно-туманным лицом. А ветер тоскующий гонит листы потускневшие в медленно гаснущий час. В фиолетовом трауре тонет, с невесты не сводит осенних, задумчивых глаз. Над ними струятся пространства, лазурны и чисты. Тихонько ей шепчет: "Моя дорогая, усни. Промчатся, как лист золотистый, последние в мире, безвременьем смытые, дни". Склонился - и в воздухе ясном звучат поцелуи. Она улыбнулась, закрыла глаза, чуть дыша. Над ними лазурней сверкнули последние струи, над ними помчались последние листья, шурша. Пылала кровь в сосудах золотых. Возликовав, согбенный старый жрец пред жертвой снял сверкающий венец. Кадильницей взмахнул, и фимиам дыханьем голубым наполнил храм. Молельщикам раздал венки из роз. Пал ниц и проливал потоки слез. Прощальным сном, нетленною мечтой погас огонь небесно-золотой. В цветных лампадах засиял чертог. Заговорил у жертвенника рог. Возликовав, согбенный старый жрец из чаш пролил сверкающий багрец. Средь пряных трав, средь нежных чайных роз пал ниц и проливал потоки слез. Тишину возмутив, весть безумно пронес золотой перелив, что идет к нам Христос. Закивал, возопив, исступленный овес. Сельский храм полон ропота, слез. Не внимая мольбам голос, полный угроз, все твердит: "Горе вам! Среди вздохов и слез потянулись к дверям. Я броню из них сделал потом и восстал среди криков. Да избавит Царица меня от руки палачей! Золотая кольчуга моя из горячих, воздушных лучей. Белых тучек нарвал средь лазури, приковал к мирозлатному шлему. Пели ясные бури из пространств дорогую поэму. Вызывал я на бой ослепленных заразой неверья. Холодеющий вихрь, золотой, затрепал мои белые перья. Грядой серебристой летит над водою - - лучисто - волнистой грядою. Чистая, словно мир, вся лучистая - золотая заря, мировая душа. За тобою бежишь, весь горя, как на пир, как на пир спеша. Травой шелестишь: "Я здесь, где цветы. Пронесясь ветерком, ты зелень чуть тронешь, ты пахнёшь холодком вмиг в лазури утонешь, улетишь на крыльях стрекозовых. С гвоздик малиновых, с бледно-розовых кашек - ты рубиновых гонишь букашек. Вертя драгоценною тростью, стоит у беседки. На белом атласе сапфиры. На дочках - кисейные шарфы. Подули зефиры - воздушный аккорд Эоловой арфы. Любезен, но горд, готовит изящный сонет старик. Глядит в глубь аллеи, приставив лорнет, надев треуголку на белый парик. Идет в глубь аллеи по старому парку. Под шепот алмазных фонтанов проходят сквозь арку. Вельможа идет для встречи. Шуршит от шелку Март 1903 Прощание Посвящается Эллису Красавец Огюст, на стол уронив табакерку, задев этажерку, обнявши подругу за талью, склонился на бюст. Над ними кружат мотыльки. На бюсте сем глянец. Коль будет противник, его, как гишпанец, с отвагою, шпагой проткну. Ответишь в день оный, коль, сердце, забудешь меня". Сверкают попоны лихого коня. Вот свистнул по воздуху хлыстик. Помчался и вдаль улетел. И к листику листик прижался: то хладный зефир прошумел. Ах, где ты, Огюст? В огнях этажерка и мраморный бюст. Апрель 1903 Москва Полунощницы Посещается Блоку На столике зеркало, пудра, флаконы, что держат в руках купидоны, белила, румяна. Затянута туго корсетом, в кисейном девица в ладоши забила, вертясь пред своим туалетом: "Ушла. Заснет и уж нас не разгонит. Щебечет другая нежнее картинки: "Ma chere, дорогая - сережки, корсажи, ботинки!. Уедем в Париж мы. Там спросим о ценах. Мы тоже мечтали, но кости заныли, прощайте!. И все восклицали: "Нет, вы погадайте. Столпились девицы с ужимками кошки. Звенят их браслеты, горят их сережки. Трясется чепец, и колышатся лопасти кофты. И голос звучит ее трубный: "Беги женихов ты. Любовь тебя свяжет и сетью опутает вервий. Гаси сантимента сердечного жар ты. Опять те же карты: Вот бубны, вот черви. Взирают со стен равнодушно портреты. Темно в переходах и жутко. И в залах на сводах погашены люстры. И в горнице тени трепещут. И шепчутся: "Тише, услышит, что дочки ладонями плещут, что возятся ночью, как мыши, и тешат свой норов. Вот папа пришлет к нам лакея "арапа". Притихли, но поздно: в дали коридоров со светом в руках приближаются грозно. Арапы идут и - о Боже! Стоят на запятках лакеи в чулках и в ливрее зеленой. На кружевах бархатной робы всё ценные камни сияют И знатные очень особы пред ней треуголку снимают. У лошади в челке эгретка. В карете испытанным другом с ней рядом уселась левретка. На лошади взмыленно снежной красавец наездник промчался; он, ветку акации нежной сорвав на скаку, улыбался. Стрельнул в нее взором нескромно. В час тайно условленной встречи, напудренно-бледный и томный - шепнул ей любовные речи. В восторге сидит онемелом. Карета на запад катится. На фоне небес бледно-белом светящийся пурпур струится. Ей грезится жар поцелуя. Вдали очертаньем неясным стоит неподвижно статуя, охвачена заревом красным. Балтрушайтис Заплели косицы змейкой графа старого две дочки. Поливая клумбы, лейкой воду черпают из бочки. Вот садятся на скамейку, подобрав жеманно юбки, на песок поставив лейку и сложив сердечком губки. Но лишь скроется в окошке образ строгий гувернантки,- возникают перебранки и друг другу кажут рожки. Замелькали юбки, ножки, кудри, сглаженные гребнем. Утрамбованы дорожки мелким гравием и щебнем. Всюду жизнь и трепет вешний, дух идет от лепесточков, от голубеньких цветочков, от белеющей черешни. И в разгаре перебранки языки друг другу кажут. Строгий возглас гувернантки: "Злые дети, вас накажут!. Дом, газон, кусточек тонут в полосах тумана. И субтильные девицы, подобрав жеманно юбки, как нахохленные птицы, в дом идут, надувши губки. Апрель 1903 Сельская картина Эртелю Сквозь зелень воздушность одела их пологом солнечных пятен. Старушка несмело шепнула: "День зноен, приятен. Их лица омыло струею душистого пара. В морщинах у старой змеилась как будто усмешка. В жаровне искрилась, дымя, головешка. Кудрявенький мальчик в пикейной матроске к лазури протягивал пальчик: "Куда полетела со стен ты, зеленая мушка? В порыве бескрылом девица грустила о милом. Тяжелые косы, томясь, через плечи она перекинула разом. Звенящие, желтые осы кружились над стынущим тазом. Девица за ласточкой вольной следила завистливым оком, грустила невольно о том, что разлучены роком. Вдруг что-то ей щечку ужалило больно - она зарыдала, сорвавши передник. Варенье убрали на ледник, жаровня потухла. Диск солнца пропал над лесною опушкой, ребенка лучом искрометным целуя. Ребенок гонялся за мушкой средь кашек. Метался, танцуя, над ним столб букашек. И вот дуновенье струило прохладу волною. Тоскливое пенье звучало из тихого саду. С распухшей щекою бродила мечтательно дева. Вдали над ложбиной - печальный, печальный - туман поднимался к нам призраком длинным. Из птичьего зева забил над куртиной фонтанчик хрустальный, пронизанный златом рубинным. Средь розовых шапок левкоя старушка тонула забытым мечтаньем. И липы былое почтили вздыханьем. Шептала старушка: "Как вечер приятен! Батюшкову I Мелькают прохожие, санки. Идет обыватель из лавки весь бритый, старинной осанки. Должно быть, военный в отставке. Калошей стучит по панели, мальчишкам мигает со смехом в своей необъятной шинели, отделанной выцветшим мехом. II Он всюду, где жизнь,- и намедни Я встретил его у обедни. По церкви ходил он с тарелкой. Все знают: про замысел вражий, он мастер рассказывать страсти. Дьячки с ним дружатся - и даже квартальные Пресненской части. В мясной ему все без прибавки - Не то что другим - отпускают. И с ним о войне рассуждают хозяева ситцевой лавки. Приходит, садится у окон с улыбкой, приветливо ясный. В огромный фулярово-красный сморкается громко платок. В газетах об этом писали. Ох, что ни творится под солнцем. III Холодная, зимняя вьюга. Ищу незнакомого друга, исполненный вечной печали. Вот яростно с крыши железной рукав серебристый взметнулся, как будто для жалобы слезной незримый в хаосе проснулся,- как будто далекие трубы. Оставленный всеми, как инок, стоит он средь бледных снежинок, подняв воротник своей шубы. IV Как часто средь белой метели, детей провожая со смехом, бродил он в старинной шинели, отделанной выцветшим мехом. Там вижу в окне я бутылки. В бутылках натыкана верба. Торчат ее голые прутья. На дворике сохнут лоскутья. И голос болгара иль серба гортанный протяжно рыдает. И слышится: "Шум на Марица. А сверху девица с деньгою бумажку бросает. Утешены очень ребята прыжками цепной обезьянки. Из вечно плаксивой Травьяты мучительный скрежет шарманки. Посмотришь на даль - огороды мелькнут перед взором рядами, заводы, заводы, заводы!. Заводы блестят уж огнями. Собравшись пред старым забором, портные расселись в воротах. Забыв о тяжелых заботах, орут под гармонику хором. Всё тебя нету да. Или больна ты, мой свет? День-то весь спину мы гнули, а к девяти я был здесь. Иль про меня что шепнули?. Тоже не пил праздник весь. Трубы гремят на бульваре. Франтик в истрепанной паре, знать, на гулянье бежит. Там престарелый извозчик парня в участок везет. Здесь оборванец разносчик дули и квас продает. Как я устал, поджидая!. Злая, опять не пришла. Вдоль тротуара под эскортом пепиньерок вот идет за парой пара бледных, хмурых пансионерок. Цепью вытянулись длинной, идут медленно и чинно- в скромных, черненьких ботинках, в снежно-белых пелеринках. Шляпки круглые, простые, заплетенные косицы - точно все не молодые, точно старые девицы. Глазки вылупили глупо, спины вытянули. Взглядом мертвым, как у трупа, смотрит классная их дама. И хмурит брови строже. Внемлет скучному напеву обернувшийся прохожий. Покачает головою, удивленно улыбаясь. Пансион ползет, змеею между улиц извиваясь. ОБРАЗЫ 4 Потянуло грозой. И над знойной страной его плащ растянулся. Полетели, клубясь, грозно вздутые скалы. Замелькал нам, искрясь, из-за тучи платок его алый. Вот плеснул из ведра, грозно ухнув на нас для потехи: "Затопить вас пора. А ужо всем влетит на орехи! Он пойдет на нас сердито. Ветром дунет, гневом вспыхнет, сетью проволок повитый изумрудно-золотистых, фиолетово-пурпурных. И верхи дубов ветвистых зашумят в движеньях бурных. Не успев нас сжечь огнями, оглушить громовым ревом, разорвется облаками в небе темно-бирюзовом. На полях - туман. Ты уйдешь, а я буду вновь один. И пройдет, грозя, меж лесных вершин великан седой: закачает лес, склон ночных небес затенит бедой. Страшен мрак ночной, коли нет огня. Посиди со мной, не оставь меня!. Ночь летит на нас. Сквозь туман горит пара красных глаз - страшен мрак ночной, коли нет огня. Посиди со мной, не оставь меня! Мне не страшно, нет. Брызжет ровный свет из далеких туч. Вон там великан стоит и кивает. Май 1900 Москва Пригвожденный ужас Давно я здесь в лесу - искатель счастья. В душе моей столетние печали. Я весь исполнен ужасом ненастья. На холм взошел, чтоб лучше видеть дали. Глядит с руин в пурпурном карлик вещий с худым лицом, обросшим белым мохом. Торчит изломом горб его зловещий. Сложив уста, он ветру вторит вздохом. Так горестно, так жалобно взывает: "Усни, мечтатель жалкий,- поздно, поздно". Вампир пищит, как ласточка, шныряет вокруг него безжизненно и грозно. Ревут вершины в ликованье бурном. Погасли в тучах горние пожары. Горбун торчит во мгле пятном пурпурным. На горб к нему уселся филин старый. И сердце билось, билось. С вампирным карлом бой казался труден. И горизонт стал бледно-изумруден. Я заклинал, и верил я заклятью. Молил творца о счастии безбурном. Увидел вдруг - к высокому распятью был пригвожден седой вампир в пурпурном. Я возопил восторженно и страстно: "Заря, заря!. Вцепившись в крест, заплакал старый филин. Безмирнобледная, увитая хитоном воздушночерным, с головой поникшей и с урной на плечах, глухим порывом она скользит бесстрашно над обрывом. Поток вспененный мчится серебряной каймой. И ей все то же снится над бездной роковой. Провалы, кручи, гроты недвижимы, как сон. Суровые пролеты тоскующих времен. Все ближе голос Вечности сердитой. Оцепенев, с улыбкою безбурной, с душой больной над жизнию разбитой - над старой, опрокинутою урной - она стоит у пропасти туманной виденьем черным, сказкою обманной. Брюсову Я в свите временных потоков, мой черный плащ мятежно рвущих. Зову людей, ищу пророков, о тайне неба вопиющих. Иду вперед я быстрым шагом. И вот - утес, и вы стоите в венце из звезд упорным магом, с улыбкой вещею глядите. У ног веков нестройный рокот, катясь, бунтует в вечном сне. И голос ваш - орлиный клекот - растет в холодной вышине. В венце огня над царством скуки, над временем вознесены - застывший маг, сложивший руки, пророк безвременной весны. Мечтательным взором кого-то зовет. В безумных глазах будто искры горят. В морщинах чела притаилась гроза На бледных щеках застывает слеза. Вдали - точно Вечность. Все то же вдали. Уснет и проснется порыв буревой, и кто-то заблещет, бездонно-немой. Над речкой кентавр полусонный стоит. В тревоге главу опустил и молчит. Мечтатель со дна приподнялся реки, раздвинув дрожащей рукой тростники. И шепчет чуть слышно: "Я понял тебя. Тоскую, как ты. Безумно люблю и зову, но кого? Не вижу, как ты, пред собой никого. Учитель учитель, мы оба в тоске - бездомные волны на шумной реке. Как ты, одинок. Ты робок, как. Уснул и проснулся порыв буревой. В волнах захлебнулся мечтатель речной. Кентавр - хоть бы слово: в затишье гроза. На бледных щеках застывает слеза. Над речкой кентавр возмущенный зовет. Уставшую землю копытами бьет. Он руки в безумстве своем заломил. И крик его - дикое ржанье коня. И взор его - бездна тоски и огня. В волнах набегающих машет рукой двойник, опрокинутый вниз головой. В них дышит пламень. Отхлынет прочь волна, разбившись бурной шипучей пеной о камень. Из чащи вышедший погреться, фавн лесной, смешной и бородатый, копытом бьет на валуне. Поет в волынку гимн весне, наморщив лоб рогатый. У ног его вздохнет волна и моется. Он вдаль бросает взгляды. То плечи, то рука играющей наяды меж волн блеснет и скроется. Мглой курится На туманном утесе забила крылом белоснежная птица. Скоро солнце взойдет, и она, будто сказка, растает. И в алмазах ресницы. Это голос восторженной птицы. Над морскими сапфирами рыбьим хвостом старец старый трясет, грозовой и сердитый. Скоро весь он рассеется призрачным сном, желто-розовой пеной покрытый. Солнце тучу перстом огнезарным пронзило. И опять серебристым крылом эта птица забила. Метнеру 1 Старинный друг, к тебе я возвращался, весь поседев от вековых скитаний. Ты шел ко. В твоей простертой длани пунцовый свет испуганно качался. Ты говорил: "А если гном могильный из мрака лет нас разлучить вернется? К тебе я вновь вернулся после битвы. Ты нежно снял с меня мой шлем двурогий. Ты пел слова божественной молитвы Ты вел меня торжественно в чертоги. Надев одежды пышно-золотые, мы, старики, от счастья цепенели. Вперив друг в друга очи голубые, у очага за чашами сидели. Холодный ветер раздувал мятежно пунцовый жар и шелковое пламя. Затрепался нежно одежды край, как золотое знамя. Вдруг видим - лошади в уборе жалком к чертогу тащат два железных гроба. Воскресший гном кричит за катафалком: "Уйдете вы в свои могилы оба". В очах сверкнул огонь смертельной муки. Коротко было расставанье наше. Мы осушили праздничные чаши. Мы побрели в гроба, сложивши руки. Я узнаю тебя, мой друг старинный! Пусть между нами ряд столетий длинный, в моей душе так много детской веры. Из тьмы идешь, смеясь: "Опять свобода, опять весна, и та же радость снится". Суровый гном, весь в огненном, у входа в бессильной злобе на тебя косится. Вот мы стоим, друг другу улыбаясь. Мы смущены все тем же тихом зовом. С тревожным визгом ласточки, купаясь, в эфире тонут бледно-бирюзовом О, этот крик из бездн, всегда родимый. О друг, молчи, не говори со мною!. Я вспомнил вновь завет ненарушимый, волной омыт воздушно-голубою. Вскочил, ногой стуча о крышку гроба, кровавый карлик с мертвенным лицом: "Все улетит. Вернетесь вы в свои могилы оба! Бесцелен сон о пробужденье новом. Бесцельно жду какого-то свиданья. Касатки тонут в небе бирюзовом. Пещера той же пастью мне зияла. К провальной бездне мчащийся исконно, поток столетий Вечность прогоняла. Могильный гном, согнувшийся у входа, оцепенев, дремал в смертельной скуке. И пронеслось шептаньем грустно-милым: "Пройдут века, и ты восстанешь, мертвый. В гробах сквозь сон услышите вы оба сигнальный рог, в лазури прогремевший. Старинный друг придет к тебе из гроба, подняв на солнце лик запламеневший". Поток столетий шаткий в провалах темных Вечность прогоняла. Дремавший гном уткнулся в покрывало. Рвались по ветру огненные складки. И я молчал, так радостно задетый крылами черных шелковых касаток. Горели славой меркнущие светы. Горел щита червонного остаток. И тихо русла смерти иссякали. Лазурные, бессмертные потоки железные гробницы омывали. Воздушность мчалась тканью вечно-пьяной. Иисус Христос безвременной свечою стоял один в своей одежде льняной, обвитый золотистою парчою. Число столетий в безднах роковое бесследным вихрем в Вечность пролетело. Его лицо янтарно-восковое в лазурно-ясном счастье цепенело. Две ласточки с любовным трепетаньем уселися к Спасителю на плечи. И он сказал: "Летите с щебетаньем в страну гробов - весенние предтечи". На тверди распластался, плача слезно, пятном кровавым гном затрепетавший. Христу вручил он смерти ключ железный, услышав рог, в лазури прозвучавший. Мне улыбался грустно-онемелый, старинный друг, склонившийся у гроба. Друг другу мы блаженно руки жали. Мой друг молчал, бессмертьем осиянный. Две ласточки нам в уши завизжали и унеслись в эфир благоуханный. Перекрестясь, отправились мы оба сквозь этот мир на праздник воскресенья. И восставали мертвые из гроба. И раздавалось радостное пенье. Сияло небо золотой парчою. Воздушность мчалась тканью вечно-пьяной. Иисус Христос безвременной свечою стоял вдали в одежде снежно-льняной. Псковскому На бледно-белый мрамор мы склонились и отдыхали после долгой бури. Обрывки туч косматых проносились. Сияли пьяные куски лазури. В заливе волны жемчугом разбились. Прохладой отдувало сквозное золото волос душистых. В волнах далеких солнце утопало. В слезах вечерних, бледно-золотистых, твое лицо искрилось и сияло. Мы плакали от радости с тобою, к несбыточному счастию проснувшись. Среди лазури огненной бедою опять к нам шел скелет, блестя косою, в малиновую тогу запахнувшись. Опять схватил тебя рукой костлявой. Тут ряд годов передо мной открылся. Я закричал: "Уж этот сон мне снился!. И ты опять пошла за ним в молчанье. За холм скрываясь, на меня взглянула, сказав: "Прощай, до нового свиданья". И лишь коса в звенящем трепетанье из-за холма, как молния, блеснула. У ног моих вал жемчугом разбился. Сияло море пьяное лазури Туманный клок в лазури проносился. На бледно-белый мрамор я склонился и горевал, прося грозы и бури. Да, этот сон когда-то мне уж снился. Соколову 1 Он был пророк. Она - сибилла в храме. Любовь их, как цветок, горела розами в закатном фимиаме. Под дугами его бровей сияли взгляды пламенно-святые. Струились завитки кудрей - вина каскады пенно-золотые. Как облачко, закрывшее лазурь, с пролетами лазури и с пепельной каймой - предтеча бурь - ее лицо, застывшее без бури, волос омытое волной. Сквозь грозы и напасти стремились, и была в чертах печальных нега. Из багряницы роз многострадальных страсти творили розы снега. К потокам Стикса приближались. Их ветер нежил, белыми шелками вея,- розовые зори просветлялись жемчугами - умирали, ласково бледнея. У каменистых берегов челнок качался золотистый. Диск солнца грузно ниспадал, меж тем как плакала сибилла. Средь изумрудов мягко стлал столбы червонные берилла. Он ей сказал: "Любовью смерть и смертью страсти победивший, я уплыву, и вновь на твердь сойду, как бог, свой лик явивший". Сибилла грустно замерла, откинув пепельный свой локон. И ей надел поверх чела из бледных ландышей венок. Но что их грусть перед судьбой! Подул зефир, надулся парус, помчался челн и за собой рассыпал огневой стеклярус. Он плыл и плыл. От берегов далеких Стикса, всплывая тихо, месяц стыл обломком матовым оникса. Чертя причудливый узор, лазурью неясною сквозили стрекозы бледные. И взор хрустальным кружевом повили. Вспенял крылатый, легкий челн водоворот фонтанно-белый. То здесь, то там средь ясных волн качался лебедь онемелый. И пряди длинные кудрей, и бледно-пепельные складки его плаща среди зыбей крутил в пространствах ветер шаткий. Под сенью храма она состарилась одна в столбах лазурных фимиама. Порой, украсивши главу венком из трав благоуханных, народ к иному божеству звала в глаголах несказанных. В закатный час, покинув храм, навстречу богу шли сибиллы. По беломраморным щекам струились крупные бериллы. И было небо вновь пьяно улыбкой брачною закатов. И рдело золотом оно и темным пурпуром гранатов. И заплетен уж виноградом дикий мрамор. И вот навеки иссечен старинный лозунг: "Sanctus amor". И то, что было, не прошло. Я там стоял оцепенелый. Глядясь в дрожащее стекло, качался лебедь сонный, белый. И солнца диск почил в огнях. Плясали бешено на влаге,- на хризолитовых струях молниеносные зигзаги "Вернись, наш бог",- молился я, и вдалеке белелся парус. И кто-то, грустный, у руля рассыпал огненный стеклярус. Ноябрь 1903 Москва Серенада Посвящается Батюшкову Ты опять у окна, вся доверившись снам, появилась. Бирюза, бирюза заливает окрестность. Дорогая, луна - заревая слеза - где-то там в неизвестность скатилась. Беспечальных седых жемчугов поцелуй, о пойми ты!. Меж кустов, и лугов, и цветов струй зеркальных узоры разлиты. Не тоскуй, грусть уйми ты! Дорогая, опусть стая белых, немых лебедей меж росистых ветвей на струях серебристых застыла - одинокая грусть нас туманом покрыла. От тоски в жажде снов нежно крыльями плещут. Меж цветов светляки изумрудами блещут. Очерк белых грудей на струях точно льдина: это семь лебедей, это семь лебедей Лоэнгрина - лебедей Лоэнгрина. Март 1904 Москва Одиночество Сирый, убогий в пустыне бреду. Всё себе кров не найду. Так страшно, так холодно. В железном гробу чью-то я слышу мольбу. Стонут деревья в холодном бреду. Губы бескровные шепчут мольбу. Жизнь отлетела от бедной земли. Ветер ночной рвет мои кудри рукой ледяной. Старые образы встали вдали. Апрель 1900 Москва Утешение Скрипит под санями сверкающий снег. Как внятен собак замирающий бег. Как льдины на море, сияя, трещат. На льдинах, как тени, медведи сидят. Хандру и унынье, товарищ, забудь!. Полярное пламя не даст нам уснуть. Вспомянем, вспомянем былую весну. Прислушайся - скальды поют старину. Их голос воинственный дик и суров. Их шлемы пернатые там, меж снегов, зажженные светом ночи ледяной. Бесследно уходят на север родной. Все в тоске отзвучало. И темны небеса О Всевышний, мне грезы, мне сладость забвенья подай. Безнадежны моленья Похоронное пенье наполняет наш край. Кто-то Грустный мне шепчет, чуть слышно вздыхая: "Покой". И пою, умирая, от тоски сам не свой. Огневая луна из тумана глядит. Или вспомнила вновь ты весенние дни, молодую любовь, заревые огни? Пролетела весна - вечно горький обман. Глядишь с бесконечной тоской, как над быстрой рекой покачнулся камыш. Цветы, вспоминая минувшие дни, холодные слезы роняют. О сердце больное, забудься, усни. Над прудом туманы вздыхают. Кто ходит, кто бродит на той стороне за тихой, зеркальной равниной?. Кто плачет так горько при бледной луне, кто руки ломает с кручиной? Ветерок пробежал в полусне. Стелится пар над трясиной. О сердце больное, забудься, усни. Цветы, вспоминая минувшие дни, роняют холодные слезь. И только в свинцовых туманах они - грядущие, темные грозы". Январь 1899 Москва Северный марш Ты горем убит, измучен страданьем - Медведица в небе горит бесстрастным сияньем. Вся жизнь - лишь обман, а в жизни мы гости. Метель набросает курган на старые кости. Снеговый шатер протянется скучно. На небе огнистый костер заблещет беззвучно. Алмазом сверкнет покров твой морозный. Медведь над могилой пройдет походкою грозной. Тоскующий вой в сугробах утонет. Под льдистой, холодной броней вдруг кто-то застонет. Июль 1901 Серебряный Колодезь Кладбище Осенне-серый меркнет день. Вуалью синей сходит тень. Среди могил, где все - обман, вздыхая, стелится туман. Береза желтый лист стряхнет. В часовне огонек блеснет. С тоской там ходит житель гробовой. И в стекла красные глядит, и в стекла красные стучит. Умерший друг, сойди ко мне: мы помечтаем при луне, пока не станет холодна кроваво-красная луна. В часовне житель гробовой к стеклу прижался головой. Кроваво-косная луна уже печальна и бледна. Ноябрь 1898 Москва БАГРЯНИЦА В ТЕРНИЯХ Разлука 1 Мы шли в полях. Атласом мягким рвало одежды наши в дуновенье пьяном. На небесах восторженно пылало всё в золоте лиловом и багряном. Я волновался страстно и мятежно. Ты говорил о счастье бытия. Твои глаза так радостно, так нежно из-под очков смотрели на. Ты говорил мне: "Будем мы, как боги, над миром встанем. Нет, мы не умрем". Смеялись нам лазурные чертоги, озарены пурпуровым огнем Мы возвращались. Ты за стол садился. Ты вычислял в восторге мировом. В твое окно поток червонцев лился, ложился на пол золотым пятном. Бой часов об одном неизменно-старинный. Так недавно бодрил ты меня, над моею работой вздыхая, среди яркого дня раскаленного мая. Знал ли я, что железный нас рок разведет через несколько суток. Над могилой венок голубых незабудок. Не замоет поток долгих лет мое вечное, тихое горе. Ты не умер - нет, нет!. На заре черных ласточек лёт. Шум деревьев и грустный, и сладкий. С легким треском мигнет огонечек лампадки. Закивает над нами сирень. Не смутит нас ни зависть, ни злоба. И приблизится день - день восстаний из гроба. Тоскуя, думал, думал об одном. В твое окно поток червонцев лился, ложился на пол золотым пятном. Казалось мне, что ты придешь из сада мне рассказать о счастье бытия. И я шептал: "Тебя, тебя мне надо. О, не забудь меня!. Сегодня ты мне снился. О жизнь, промчись туманно-грустным сном! Поток червонцев лился в твое окно сияющим пятном. Соловьевых Могилу их украсили венками. Вокруг без шапок мы в тоске стояли. Восторг снегов, крутящийся над нами, в седую Вечность вихри прогоняли. Последний взмах бряцавшего кадила. Последний вздох туманно-снежной бури. Вершину ель мечтательно склонила в просвете ослепительной лазури. Серафим Посвящается Нине Петровской Плачем ли тайно в скорбях, грудь ли тоскою теснима - в яснонемых небесах мы узнаем Серафима. Чистым атласом пахнет, в небе намотанном. Облаком старец сойдет, нежно разметанным. Бледно-лазурный атлас в снежно-кисейном. Бледно-лазурный атлас тихо целует. Бледно-лазурный атлас в уши нам дует: "Вот ухожу в тихий час. Снова узнаете горе вы!. Легче дышать после таинственных знамений. Светит его благодать тучкою алого пламени. Соловьеву Задохлись мы от пошлости привычной. Ты на простор нас звал. Казалось им - твой голос необычный безумно прозвучал. И вот, когда надорванный угас ты над подвигом своим, разнообразные, бессмысленные касты причли тебя к. В борьбе с рутиною свои потратил силы, но не разрушил гнет. Пусть вьюга снежная венок с твоей могилы с протяжным стоном рвет. Не слышен голос злобы. Над гробом вьюга белые сугробы с восторгом намела. Вон там сквозь сумрак шаткий пунцовый свет дрожит. Спокойно почивай: огонь твоей лампадки мне сумрак озарит. Соловьеву Как невозвратная мечта, сверкает золото листа. Душа полна знакомых дум. Меж облетающих аллей призывно-грустный, тихий шум о близости священных дней. Восток печальный мглой объят. Над лесом, полные мечты, благословенные персты знакомым заревом стоят. Туманный, красно-золотой на нас блеснул вечерний луч безмирно-огненной струей из-за осенних, низких туч. Душе опять чего-то жаль. Сырым туманом сходит ночь. Багряный клен, кивая вдаль, с тоской отсюда рвется прочь. И снова шум среди аллей о близости священных дней. Август 1901 Серебряный Колодезь Призыв Памяти Солона Призывно грустный шум ветров звучит, как голос откровений От покосившихся крестов на белый снег ложатся тени. И облако знакомых грез летит беззвучно с вестью милой. Блестя сквозь ряд седых берез, лампада светит над могилой пунцово-красным огоньком. Под ослепительной луною часовня белая, как днем, горит серебряной главою. И мнится - в тишине звучит давно забытый голос друга. Старинный дуб порой вздохнет с каким-то тягостным надрывом. И затрепещет, и заснет среди полей глухим порывом. Молитва в лазурных очах По красным ступеням схожу со светочем в голых руках. Я знаю безумий напор. Больной, истеричный мой вид, тоскующий взор, смертельная бледность ланит. Безумные грезы свои лелеете с дикой любовью, взглянув на одежды мои, залитые кровью. Поете: "Гряди же, гряди". Я грустно вздыхаю, бескровные руки мои на всех возлагаю. Ну, мальчики, с Богом, несите зажженные свечи!. Пусть рогом народ созывают для встречи. Ну что ж - на закате холодного дня целуйте мои онемевшие руки. Ведите меня на крестные муки. Август 1903 Серебряный Колодезь Забота 1 Весь день не стихала работа. Свозили пшеницу и рожь. Безумная в сердце забота бросала то в холод, то в дрожь. Опять с несказанным волненьем я ждал появленья Христа. Всю жизнь меня жгла нетерпеньем старинная эта мечта. Недавно мне тайно сказали, что скоро вернется Христос. С гумна возвращался я к дому, смотря равнодушно на них, грызя золотую солому, духовный цитируя стих. Мы в "альтах осенних сидели. Смарагдовым светом луна вдали озаряла избушки. Призывно раздался с гумна настойчивый стук колотушки. И вот с фонарями пошли, воздевши таинственно очи. Мы вышли на холод ночной. Луна покраснела над степью. К нам пес обозленный, цепной кидался, звеня своей цепью. Бледнели в руках фонари. Никто нам в ночи не ответил. Кровавую ленту зари встречал пробудившийся петел. В холодных облаках бреду бесцельно. Душа моя скорбит смертельно. Вонзивши жезл, стою на высоте. Хоть и смеюсь, а на душе так больно. Смеюсь мечте своей невольно. О, как тяжел венец мой золотой! Во тьме ночной мой рог взывает. Я был меж. Луч солнца золотил причудливые тучи в яркой дали. Я вас будил, но вы дремали. Я был меж вас печально-неземной. Мои слова повсюду раздавались. И надо мной Вы все смеялись. И я среди вершин. Один, один средь бурь туманных. Всё как в огне. И жду, и жду Тебя. И руку простираю вновь бесцельно. Душа моя скорбит смертельно. Сентябрь 1901 Москва 2 Из-за дальних вершин показался жених озаренный. И стоял он один, высоко над землей вознесенный. Извещалось не раз о приходе владыки земного. И в предутренний час запылали пророчества. И лишь света поток над горами вознесся сквозь тучи, он стоял, как пророк, в багрянице, свободный, могучий. И венец отражает зари свет пунцовый. Се - венчанный телец, основатель и Бог жизни новой. Май 1901 3 Суждено мне молчать. Нас зовут без конца. Багряницу несут и четыре колючих венца. Весь в огне и любви мой предсмертный, блуждающий взор. О, приблизься ко мне - распростертый, в крови, я лежу у подножия гор. Зашатался над пропастью я и в долину упал, где поет ручеек. Тяжкий камень, свистя, неожиданно сбил меня с ног - тяжкий камень, свистя, размозжил мне висок. Среди ландышей я - зазиявший, кровавый цветок. Не колышется больше от мук вдруг застывшая грудь. Не оставь меня, друг, не забудь!. Соловьеву Я вновь. Виденья прежних дней, нас звавшие восторженно и нежно, рассеялись, лишь стало холодней. Отчетливей, ясней ловлю полет таинственных годин. Что было, то прошло - всё время унесло. Тому, кто пил из кубка огневого, не избежать безмолвия ночного. С питьем идет ко. Уста мои кровавый огнь сожжет. Один, один, а смерть так близко. Сентябрь 1901 Осень 1 Огромное стекло в оправе изумрудной разбито вдребезги под силой ветра чудной - огромное стекло в оправе изумрудной. Печальный друг, довольно слез - молчи! Как в ужасе застывшая зарница, луны осенней багряница. Фатою траурной грачи несутся - затенили наши лица. Протяжно дальний визг окрестность опояшет. Полынь метлой испуганно нам машет. И красный лунный диск в разбитом зеркале, чертя рубины, пляшет. И молот грянул тяжело. Казалось мне - небесный свод расколот. И я стоял, как вольный сокол. Беспечно хохотал среди осыпавшихся стекол. И что-то страшное мне вдруг открылось. И понял я - замкнулся круг, и сердце билось, билось, билось. Раздался вздох ветров среди могил: - "Ведь ты, убийца, себя убил,- убийца! И я стоял, побитый бурей сокол - молчал среди осыпавшихся стекол. Август 1903 Серебряный Колодезь Священные дни Посвящается Флоренскому Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения. Марк XIII, 19 Бескровные губы лепечут заклятья. В рыданье поднять не могу головы. О, внимайте тоске, мои братья. Священна она в эти дни роковые. В окне дерева то грустят о разлуке на фоне небес неизменно свинцовом, то ревмя ревут о Пришествии Новом, простерши свои суховатые руки. Порывы метели суровы и резки. Ужасная тайна в душе шевелится. Задерни, мой браг, у окна занавески: а то будто Вечность в окошко глядится. О, спой мне, товарищ! Прекрасны напевы мелодии страстной. Я песне внимаю в надежде напрасной. Не раз занавеска в ночи колыхалась. Я снова охвачен напевом суровым, Напевом веков о Пришествии Новом. И Вечность в окошко грозой застучалась. Куда нам девать свою немощь, о братья? Куда нас порывы влекут буревые? Бескровные губы лепечут заклятья. Священна тоска в эти дни роковые. Искрометной росою блистала трава. На тебя я так грустно смотрел. Замерла ты, уйдя в бесконечный простор. Я знал, что расстанемся. Мне казалось - твой тающий взор видел призрак далекой зимы. А там степь цвела красотой. Все, синея, сливалось с лазурью вдали. Вдоль заката тоскливой мечтой догоревшие тучки легли. Ты, вставая, сказала мне: "Призрак. И холодный, вечерний туман над сырыми лугами вставал. Ты ушла от. Нас с тобой навсегда разлучили. Почему же тебя, как тогда, я люблю в эти серые дни? Апрель 1901 Москва Подражание Вл. Соловьеву Тучек янтарных гряда золотая в небе застыла, и дня не вернуть. Ты настрадалась: усни, дорогая. В тумане наш путь. Пламенем желтым сквозь ветви магнолий ярко пылает священный обет. Тают в душе многолетние боли, точно звезды пролетающий след. Горе далекою тучею бурной к утру надвинется. Отблеск зарницы лилово-пурпурной вспыхнет на небе и грустно заснет. Луна огневая не озарит наш затерянный путь. Ты настрадалась, моя дорогая, Вечер спускается. У ног шумел прибой. Ты улыбнулась, молвив на прощанье: "Мы встретимся. И знали мы с тобой, что навсегда в тот вечер мы прощались. Пунцовым пламенем зарделись небеса. На корабле надулись паруса. Над морем крики чаек раздавались. Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн. Мелькал корабль, с зарею уплывавший средь нежных, изумрудно-пенных волн, как лебедь белый, крылья распластавший. И вот его в безбрежность унесло. На фоне неба бледно-золотистом вдруг облако туманное взошло и запылало ярким аметистом. В сердце проснулась любовь. Где-то в далеких лугах ветер вздохнул обо. Степь почивала в слезах. Ты замечталась во сне. Ты улыбалась, любя, помня о нашей весне. Благословляя тебя, был я весь день как во сне. Май 1902 Москва ПЕПЕЛ Посвящаю эту книгу памяти Некрасова ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ Да, и жемчужные зори, и кабаки, и буржуазная келья, и надзвездная высота, и страдания пролетария - все это объекты художественного творчества. Жемчужная заря не выше кабака, потому что и то и другое в художественном изображении - символы некоей реальности: фантастика, быт, тенденция, философическое размышление предопределены в искусстве живым отношением художника. И потому-то действительность всегда выше искусства; и потому-то художник - прежде всего человек. Но чтобы жизнь была действительностью, а "с хаосом синематографических ассоциаций, чтобы жизнь была жизнью, а не прозябанием, необходимо служение вечным ценностям; такими ценностями могут быть идеальные стремления нашего духа, и неизменность в переживании факторов реального бытия - и заря, и келья - символы ценностей, если художник вкладывает в них свою душу; то, что создает из случайного переживания, мысли или конкретного факта ценность, есть долг. Основные ценности не могут меняться, меняется форма их: идти к этим ценностям - долг человека, а потому и художника. Долг пуст и формален, взятый безотносительно к жизни; жизнь хаотична и бессмысленна, не оформленная определенным волевым устремлением, соединение долга с жизнью - вот ценность. Своеобразное соединение художественного переживания объект этого переживания безразличен с внутренним велением долга определяет путь художника, создает из него символиста: художник всегда символист; символ всегда реален в каких бы образах ни выражался он ; символизм - всегда есть показатель того, что формой образа художник указывает нам на свой сокровенный, незыблемый путь; эзотеризм присущ искусству: под маской эстетической формой таится указание на то, что самое искусство есть один из путей достижения высших целей. В высочайшей тайне своей, укрытой под эстетикой, художник опять, вторично возвращается к людям; и потому-то в заявлении художника о своем праве быть свободным кроется огромная тяжесть ответственности; и если он восстает против той или иной формы символизации ценностей, то вовсе не потому, что не верит в ценности; художник может нам казаться кощунственным, когда он называет идолами наших богов; но если он назовет идолом и свое божество, то "последнее кощунство" ему не простится; тут он перестает быть человеком, тут он не символист, не реален. Тут мы ему не прощаем, потому что "не во имя свое" мы приближаемся к нему, "не во имя свое" он зовет нас: нас соединяет с ним общий путь, общий долг, как людей. Теперь, когда понятие о свободе и долге, искусстве и жизни, молитве и кощунстве, символизме и реализме, заре и кабаке перепутались, я считаю нужным сказать эти простые слова о том, что я требую от искусства, чего жду от художника и как понимаю символизм. В предлагаемом сборнике собраны скромные, незатейливые стихи, объединенные в циклы; циклы, в свою очередь, связаны в одно целое: целое - беспредметное пространство, и в нем оскудевающий центр России. Капитализм еще не создал у нас таких центров в городах, как на Западе, но уже разлагает сельскую общину; и потому-то картина растущих оврагов с бурьянами, деревеньками - живой символ разрушения и смерти патриархального быта. Эта смерть и это разрушение широкой волной подмывают села, усадьбы; а в городах вырастает бред капиталистической культуры. Лейтмотив сборника определяет невольный пессимизм, рождающийся из взгляда на современную Россию пространство давит, беспредметность страшит - вырастают марева: горе-гореваньице, осинка, бурьян и т. Спешу оговориться: преобладание мрачных тонов в предлагаемой книге над светлыми вовсе не свидетельствует о том, что автор - пессимист. В свой сборник я поместил до 40 еще не напечатанных стихотворений, а также до 20 стихотворений, значительно переработанных с точки зрения основного лейтмотива, как-то: "Поповна", "Телеграфист", "Бурьян", "Каторжник", "Осинка" и многие. Сюда не вошли почти все стихотворения 1907 года, а также ряд стихотворений 1908 года, как не согласные с идеей сборника. Считаю нужным заметить, что в "Пепле" собраны наиболее доступные по простоте произведения мои, долженствующие составить подготовительную ступень к "Симфониям"; и что смысл моих переживаний в данной книге периферичен по отношению к "Симфониям", особенно к "Кубку Метелей", единственной книге, которой я более или менее доволен и для которой надо быть немного "эзотериком". Брань, которой встретила критика мою книгу, и непонимание ее со стороны лиц, сочувствовавших доселе моей литературной деятельности,- все это укрепляет меня в мысли, что оценка этого произведения окончательное осуждение или признание в будущем; судить можно то, что понимаешь, а наиболее сокровенные символы души требуют вдумчивого отношения со стороны критиков; неудивительно, что произведение, выношенное годами, они встретили только как забавный парадокс. АВТОР На вольном просторе Муни Здравствуй,- Желанная Воля - Свободная, Воля Победная, Даль осиянная,- Холодная, Бледная. Ветер проносится, желтые травы колебля- Цветики поздние, белые. Пал на холодную землю. Странны размахи упругого стебля, Вольные, смелые. Довольно: Цветики Поздние, бледные, белые, Цветики, Тише. Я плачу: мне больно. Август 1904 Серебряный Колодезь На рельсах Кублицкой-Пиоттух Вот ночь своей грудью прильнула К семье облетевших кустов. Во мраке ночном утонула Там сеть телеграфных столбов. Застыла холодная лужа В размытых краях колеи. Целует октябрьская стужа Обмерзшие пальцы. Привязанность, молодость, дружба Промчались: развеялись сном Один. Многолетняя служба Мне душу сдавила ярмом. Ужели я в жалобах слезных Ненужный свой век провлачу? Улегся на рельсах железных, Затих: притаился - молчу. Зажмурил глаза, но слезою - Слезой овлажнился мой взор. И вижу: зеленой иглою Пространство сечет семафор. Блеснул огонек, еле зримый, Протяжно гудит паровоз. Взлетают косматые дымы Над купами чахлых берез. Гиппиус Жандарма потертая форма, Носильщики, слезы. Свисток - И тронулась плавно платформа; Пропел в отдаленье рожок. В пустое, раздольное поле Лечу, свою жизнь загубя: Прости, не увижу я боле - Прости, не увижу тебя! На дальних обрывах откоса Прошли - промерцали огни; Мостом прогремели колеса. Усни, мое сердце, усни! Несется за местностью местность - Летит: и летит - и летит. Упорно в лицо неизвестность Под дымной вуалью глядит. Склонилась и шепчет: и слышит Душа непонятную речь. Пусть огненным золотом дышит В поля паровозная печь. Пусть в окнах - шмели искряные Проносятся в красных роях, Знакомые лица дневные, Померкли в суровых тенях. Очнулся - в окне суетня: Платформа - и толстая дама Картонками душит. Котомки, солдатские ранцы Мелькнули и скрылись. Ясней Блесни, пролетающих станций Зеленая россыпь огней! Август 1905 Ефремово Станция Рачинскому Вокзал: в огнях буфета Старик почтенных лет Над жареной котлетой Колышет эполет. С ним дама мило шутит, Обдернув свой корсаж, - Кокетливо закрутит Изящный сак-вояж. Мигают злые стрелки Зелененьким глазком. } Отбило грудь морозом, А некуда идти:- Склонись над паровозом На рельсовом пути! Никто ему не внемлет. Нигде не сыщет корм. Вон: - станция подъемлет Огни своих платформ. Выходят из столовой На волю погулять. Прильни из мглы свинцовой Им в окна продрожать! Дождливая окрестность, Секи, секи их мглой! Прилипни, неизвестность, К их окнам ночью злой! Туда, туда - далеко, Уходит полотно, Где в ночь сверкнуло око, Где пусто и темно. Сечет кустарник мелкий Рубин летящих звезд. И он на шпалы прянул К расплавленным огням: Железный поезд грянул По хряснувшим костям - Туда, туда - далеко Уходит полотно: Там в ночь сверкнуло око, Там пусто и темно. А всё: в огнях буфета Старик почтенных лет Над жареной котлетой Колышет эполет. А всё: - среди лакеев, С сигары армянин Пуховый пепел свеяв,- Глотает гренадин. Дождливая окрестность, Секи, секи их мглой! Прилипни, неизвестность, К их окнам ночью злой! Ремизову 1 По полям, по кустам, По крутым горам, По лихим ветрам По звериным тропам Спешит бобыль-сиротинка Ко святым местам- Бежит в пространство Излечиться от пьянства. Присел под осинкой Бобыль-сиротинка. Осинка - кружев узорней - Лепечет В лес, в холод небес, В холод горний - - "Сломи меня в корне",- Осинка лепечет. Листики пламенные Мечет В провалы каменные,- Всё злей, всё упорней - "Сломи меня в корне",- Лепечет: Бормочет В сердитой сырости, Листами трескочет: "Свой посох Скорей - Багрецом перевитый, Свой посох - Скорее Сломи ты: - Твой посох В серебре Да в серебряных росах. Твой посох Тебе не изменит: - Врагов одорожных в пространство Размечет - От пьянства Излечит". Молчит сиротинка Да чинит Свой лапоть Над склоном зеленым. Согнется поклоном,- И хочет Его молодая осинка Слезами своими окапать. Ныне, убоженький, С откосов В пустыни Воздвигаю свой посох. Господи-боженька, Ныне сим посохом Окропляю пространства: Одеваю пространства: В золотые убранства - Излечи меня от пьянства! В путь-дороженьку Уносите меня, ноженьки - По полям, по кустам Ко святым местам". Привели сиротинку сухие Ветви В места лихие. Под вышкой песчаной Склонил нос багряный В пыль. У бобыля нос - Румянится! Картуз на затылок надвинул, Лаптями взвевая ленивую пыль. Лицо запрокинул, К губам прижимая бутыль. Шатался детина - Шатался дорогой кривой; Вскипела равнина И взвеяла прах над его головой; Кивала кручина Полынной метлой; - Подсвистнула ей хворостина В руках багряневшей листвой: "Ты - мой, сиротина, Ты - мой! На смех тучам - Шутам полевым и шутихам - Пляшет По кручам! Гой еси всея Руси поля! Внимал: и всхлипнула осинка. Под мертвым верхом пробежал Он подовражною тропинкой. Над головой седой простер Кремня зубчатого осколок Но, побледнев, поймав мой взор, Он задрожал: пропал меж елок Песок колючий и сухой - Взвивается волной и стонет. На грудь бурьян, кривой, лихой, Свой поздний пух - на грудь уронит. Тоску любви, любовных дней - Тоску рассей: рассейся, ревность! Здесь меж камней, меж зеленей Пространств тысячелетних древность. Прозябли чахлою травой Многогребенчатые скаты. Над ними облак дымовой, Ворча, встает, как дед косматый. В полях плывет, тенит, кропит И под собою даль означит. На бледной тверди продымит. Уходит вдаль - дымит и плачет. Август 1906 Серебряный Колодезь Пустыня Эрну Укройся В пустыне: Ни зноя, Ни стужи зимней Не бойся Отныне. О, ток холодный, Скажи, Скажи мне- Куда уносишь? О брег межи Пучок Бесплодный Колосьев бросишь. Туда ль, в безмерный Покой пустынь? Душа, от скверны,- Душа - остынь! И смерти зерна Покорно Из сердца вынь. У ног бесплодный Пучок Колосьев бросит. И вот - Зари порфирная стезя Сечет Сафир сафирного Чертога. В пустыне - Мгла. И ныне Славит Бога Душа моя! Остынь - Страстей рабыня,- Остынь, Душа моя! Струи эфир, Эфирная пустыня! Влеки меня, Сафирная стезя! У ног бесплодный Пучок Колосьев бросит. Ветер: - стонет, Веет, гонит Мглу. У околицы, Пробираясь к селу, Паренек вздыхает, молится На мглу. Паренек уходит во скитаньице; Белы руки сложит на груди: "Мое горе,- Горе-гореваньице: Ты за мною, Горе, Не ходи! Горе гложет Грудь, И путь - Далекий. Белы руки сложит На груди: И не может Никуда идти: "Ты за мною, Горе, Не ходи". Ветер стонет, Ветер мглу Гонит. Парень бродит По селу. Речь заводит Криворотый мужичоночка: "К нам - В хаты наши! Дам - Щей да каши. Ходят тучи по небу, старые-косматые. Порют тело белое палки суковатые. Дорога далека: - Бежит века. За ним горе Гонится топотом. Бежит на воле: Холмы, избенки, Кустарник тонкий Да поле. Распылалось в небе зарево. Январь 1906 Москва ДЕРЕВНЯ Свидание Сергею Соловьеву Ряд соломой крытых хижин Встал со всех сторон. Под одною, неподвижен, Притаился. Над сквозным зеленым роем Лепет льющих лоз. Вьет и моет дымным зноем Рой сквозных стрекоз. Уж алеет алый ситец Там в дверной косяк. Рдеет россыпь кос размытых, Позументов блеск, Бирюзовых глаз, несытых, Бирюзовый всплеск. Средь развешанных лохмотьев Топчут ноги грязь.

Смотрите также: